Есть категория репрессированных поляков и польских граждан периода Великой Отечественной войны и послевоенного, в которую всех их можно объединить одним словом - «болтуны». В большинстве своем это амнистированные спецпереселенцы. Освобожденные из спецпоселков люди, не понимая советских реалий, обсуждали друг с другом положение в стране, трудности военного периода. Самый обсуждаемый, самый насущный вопрос в конце войны – это вопрос о возрождении Польши, о будущих ее границах. Поэтому большинство обвинений сформулировано следующим образом (как в следственном деле Гриневича Константина Александровича): «Проводил антисоветскую агитацию, восхвалял жизнь в буржуазной Польше, высказывал антисоветские измышления на советскую действительность», т.е. обвинение шло по статье 58, пункт 10 - «антисоветская агитация».
Хорошо сказал о своем отношении к действительности Беньковский Богдан Людвигович на суде 18 августа 1945 года в последнем слове: «Я воспитан в капиталистическом обществе и прожил в нем 46 лет. Я не знал Россию и не понимал революцию. Я воспитывался в польской семье в патриотическом духе и привык выражать вслух свое недовольство. Если в Польше я был чем-либо недоволен, то я выражал громко. Приход советских войск к нам в 1939 году я принял как новый раздел Польши. Высылка нас, поляков, в Советский Союз в 1940 году обозлила меня и всех поляков против советской власти. Мы радовались, когда Германия напала на Советский Союз, мы ждали, что изменится наше положение, т.к. в Советском Союзе мы очень ограничены были в правах. В 1941 году в селе Санчурск часто я с поляками читал польскую газету, а после читки обсуждали тот или иной политический вопрос. Я не враждебно относился к советской власти, к политике, а я просто критически ко всему относился. Критика – это моя наследственная болезнь. До заключения договора между СССР, США и Англией английское радио настраивало нас против Советского Союза, а потом оказалось, что Англия – друг Советского Союза. Черчиль обманул нас, поляков: по радио он говорил одно, а на Крымской конференции – другое. К временному польскому правительству я относился с недоверием. Я говорил, конечно, много лишнего – это моя ошибка. Я действительно во многом ошибался. Но ведь всем людям свойственно ошибаться. Я признаю себя виновным ...»
В этих делах нет ни одного «расстрельного» приговора.
В. Жаравин, Е. Чудиновских